Юрий Стоянов: комплименты мне противопоказаны

Юрий Стоянов: комплименты мне противопоказаны

Юрий Стоянов известен отечественному зрителю не только как автор, постановщик и исполнитель ролей в телевизионной юмористической программе «Городок», но и актер драматический – на его счету немало киноролей. Еще он мастер дубляжа и музыкант. А на канале «Россия» выходит его шоу «100ЯНОВ». О том, что для него главное в творчестве, он рассказал Вестям.Ru.

— Правда ли, что школе в сочинении на тему «Место работы моего отца» вы нарисовали иллюстрацию из учебника по гинекологии?

— Да, было такое. Но не из-за того, что я такой остроумный, а потому что не умел рисовать. Я и по сей день ощущаю этот дефицит в своей работе. Иногда, когда общаешься с режиссером или, когда сам им являешься, надо сделать экспликацию, чтобы для оператора быстро набросать в прямоугольниках композиционные, ракурсные вещи и начинаешь рисовать как наскальной живописью.

— Как Ипполит Матвеевич сеятеля?

— Да, примерно так. Я очень плохо рисовал всегда. И поэтому я срисовал из учебника, название которого я помню по сей день – «Практическое акушерство», академик Персиянинов — гинекологическое кресло. Хорошо, что в нем не было пациентки, потому что я рисовал только рабочее место, а не папу за работой.

— Вы много лет прослужили в Большом драматическом театре в Ленинграде под руководством Георгия Товстоногова. Трудно ли было работать с мэтром, известным своим непростым характером и почему единственной вашей большой ролью в этом театре стал Моцарт в «Амадеусе»?

— Не знаю, где правда, наверное, где-то посередине. Вот вам три варианта. Либо я был никаким артистом, либо был воспитан в театральном институте в тепличных, лабораторных, очень товарищеских и очень глубоких отношениях. После этого нас разбросало по хорошим, готовым, состоявшимся театрам-«заводам». И я не смог там раскрыться, потому, что условия сильно отличались, а мы были не готовы к театру как к производству. И третий вариант – либо меня не заметили и тогда виновата та сторона, которая меня не заметила.

Я, в силу своего характера всегда склонен был считать, что во всем виноват я – не послал какие-то флюиды, не раскрылся, был зажат. Я действительно, был зажат, пока Ильюша Олейников – мой партнер и друг – не сказал мне: «Хватит заниматься самоедством, не может быть, чтобы ты был плохим артистом». Я спросил: «Почему?» «Ну, как это так? Ты был плохим артистом и вдруг в один день стал приличным артистом?»

— Но с другой стороны, артист – это очень зависимая профессия.

— Да, но, когда ты зависишь от бездарного человека, это один разговор – тут с тебя и спрос невелик. Другое дело, если ты зависишь от очень талантливого человека, а в случае с Товстоноговым, с гениальным. Он очень много ждал от артистов. Но я не смог переступить давление этого невероятного авторитета и пиетета, не оправдал его ожиданий.

Моя сокурсница Таня Догилева женским чутьем выбрала «Ленком» Марка Захарова, театр, где были востребована молодость, дерзость, эксперимент. А я пошел в безупречно великий театр, два потрясающих спектакля, которого я к тому времени увидел — «Ревизор» и «История лошади». Это было так престижно для одесского мальчика в прошлом, когда его приглашают в лучший театр страны.

Но в больших ожиданиях Товстоногова уже была подножка. Когда я показывался в театре, Георгий Александрович сказал тогда довольно восторженно: «Это второй Паша Луспекаев!»

Я человек, не всегда готовый к комплиментам, они мне противопоказаны. Мне неловко повторять товстоноговскую фразу, это не я сказал. Что это было? Возможно какое-то внешнее сходство. Справедливости ради скажу, что прошло много-много лет, и я уже об этом забыл и на проекте «Один в один» на канале «Россия», я спел песню «Ваше благородие» в образе Павла Луспекаева из фильма «Белое солнце пустыни». Я был без грима, только с наклеенными усами. Взгляните сами. 

 

— Действительно, один в один Луспекаев. И внешность, и голос.

— Как Товстоногов угадал это в 1978 году – я не знаю. Но одновременно данный комплимент стал мне приговором, потому что Павел Борисович Луспекаев был гениальным отечественным актером. И когда тебя так называют, от тебя ждут подтверждения, что ты должен стать им, заменить его. А второго Луспекаева не бывает. Как, впрочем, не бывает и второго Стоянова, каким бы он ни был.

— А к первому Стоянову Георгий Александрович был не готов?

— Конечно! Мой педагог Владимир Наумович Левертов как-то сказал: «Юра, запомните – в театре за две тысячи лет было всё, кроме вас. Каким бы вы ни были, вы один такой и интересны только этим, а не степенью вашей схожести, даже внутренней, с другим артистом».

Я этого никак не мог в БДТ подтвердить. С чего началась моя работа в театре? С главной роли в спектакле «Телевизионные помехи» венгерского драматурга Кароя Сакони, где я играл этакого романтического мальчика. А чтобы сыграть по-луспекаевски нужна мощь, характерность, нужно быть одновременно и трагическим, и смешным. По товстаноговским критериям я провалил эту роль. А в таком театре один раз оступился, жди следующей роли лет 10-12. Я играл на срочных вводах — если только кто-то напьется, заболеет или не дай бог, умрет. Вот так и получилось со спектаклем «Амадеус».

Мне мой дедушка как-то заметил, что мне не надо идти в артисты, уродства в лице не хватает. «У тебя такая физиономия, что в любом фильме за любой стол посадить могут», — заявил он. Моя средне смазливая внешность сытого парня совершенно не отражала того, каким я был внутри. И только когда появился «Городок», моя неопределенная внешность стала плюсом, потому что понадобилось умение играть с минимальным гримом много разных людей.

Первую часть интервью с Юрием Стояновым читайте здесь. 

Источник: Вести

16:00
RSS
Нет комментариев. Ваш будет первым!
Загрузка...